Зимняя миссия

Гремел Меркул Ипатьевич псалмы, а в такт его голосу колебалось пламя свечей, чадила лампада. Вот к его голосу добавился сначала нестройный, но постепенно крепнущий хор: «Повелению Христову повинуюся…». Истово, размашисто крестились взрослые, торопливо, поглядывая на взрослых, творили знамение дети. К утрене в доме Афанасьевых дышать было нечем. Всенощная заканчивалась славословием; затем посередь установили на столик большой медный крест, поочерёдно подходили, творили молитву, целовали распятие. А на улице светало: тёмное августовское небо на востоке уже розовело, из-за Хоицы-горы вырвались первые лучи солнца. Стали собираться на речку. К мельнице возле утёса тянулись толпы празднично одетых семейских; несмотря на бессонную ночь, все в приподнятом, возвышенном настроении; впереди, торжественно, — Меркул Ипатович с крестом на рушнике. Народу собралось видимо-невидимо, вся Бичура.

Впрочем, дадим слово свидетелю этого действа, П. А. Ровинскому, проживавшему в это самое время в Бичуре: «Народу было по всем вероятностям не меньше 1000, потому что здесь было всё от мала до велика, пелось и читалось страх как много! Более 20 дьяков прислуживали священнику и составляли хор певчих; они пели изо всего горла, стараясь переголосить друг друга, забегали вперёд друг перед другом; гармонии не было никакой, но усердие необычайное. Когда крестятся все, то от мотанья рук только шелест идёт, слышный за 100 саженей; а как станут класть земные поклоны все сразу, словно грохается что-нибудь, гул пойдёт. Когда же погрузили крест в воду, весь народ кинулся в реку, кто в чём был, особенно женщины в богатых кокошниках, в атласах и гарнитурах. Было тут что-то беспорядочное и в то же время торжественное…»

После освящения воды Меркул Ипатович произнёс условную фразу: кому надо было услышать её, те услышали… Это означало, что необходимо собраться и обсудить одно важное дело. А дело это касалось привлечения в Бичуру нового священника, без которого жизнь стала в тягость; посудите сами: с той поры, как умер от пьянства поп, привезённый из Москвы, минуло несколько лет, дети растут некрещёными, нет исповеди и причастия, семейные пары живут невенчанные — какая уж тут благодать! Надо что-то предпринимать…

Ввечеру поодиночке, прихватив для конспирации книги, собрались в доме у Меркула. Домашние из молодых ещё на гулянке, а прочих удалили в зимовьё, что во дворе. Говорили вполголоса, но можно было расслышать следующие фразы: «Поедем вдвоём. Бумаги готовы… Сумма необходимая собрана, думаю, шесть тысяч хватит… Дёгтев окажет содействие. Сначала — Москва, потом — Калуга… Выезжаем после Покрова, а там реки промёрзнут, да и по зимнику легче, не по грязи…»

Мещовск, 1858 год

От глубоких раздумий отца Василия оторвал звон колоколов; он поднял глаза к серым, набухшим влагой маковкам храма Георгиевского монастыря. Под нависшими свинцовыми тучами кружили вороны, как всегда они делают во время предзимнего ненастья. «А враны там другие, чёрные…» — вспомнились строчки из запрещённой книги. Прочитал он эту книжечку тайком, испросив у своего старого и надёжного семинарского приятеля; автором сего труда значился Аввакум Петров, тот самый неистовый и опальный протопоп Аввакум, впервые увидевший чёрных ворон в изгнании в далёкой Сибири. Затеянное Василием дело пугало и будоражило душу: в свои 35 лет он потерял всё самое дорогое и остался на белом свете один, как перст. Бедное житие и рутинная служба стали в тягость ещё не старому, но полному сил священнику; и всё бы ничего, да характер отца Василия, прямой и жёлчный, прочно закрывший ему все жизненные дороги, — ведь начальство, особенно высшее священство, этого не любит. Он молча смотрел, как братия тянулась по усыпанному сырыми листьями монастырскому двору на вечерю. «Нет, — сказал он себе, — надо бежать! Или сегодня, или никогда…» Сомнения, обуявшие его, были небезосновательны: священник, долго пытавший для себя более достойной участи, неожиданно получил предложение стать пастором у старообрядцев в Сибири. Пугала и возможная участь: отступившего от официального православия ждала незавидная судьба — лишение сана, епитимия, а то и сырая монастырская тюрьма; о каждом подобном факте докладывали Государю.

Василий Георгиевский (совпадение с названием монастыря случайно) родился в 1823 году. В списке выпускников костромской семинарии 1838 года девяносто один человек; Василий Георгиевский значится шестьдесят третьим. Было ему тогда 15 лет, и вряд ли он предполагал, что карьера его будет трудной и трагичной. Задумал бежать летом: коллежский секретарь Предтеченский (семинарская фамилия говорит о том, что он из семьи священников), зная его положение, свёл Василия с калужским мещанином Василием Кирилловичем Дёгтевым, который был в курсе дел. Однажды осенью к истерзанному рутиной монастырской жизни священнику пришла незнакомая женщина. Она передала запечатанный сургучом пакет, который он спешно спрятал под рясу. Это было письмо Дёгтева с предложением отправиться в Сибирь, в Иркутскую губернию, к старообрядцам. Отец Василий решительно вскочил в тарантас, и тройка рванула от монастырских стен.

По приезде в Калугу Дёгтев представил ему двух крестьян-старообрядцев. Это были крепкие бородачи в армяках и полушубках, оба лет по пятидесяти. Они рассчитались с Предтеченским и назавтра, переодев отца Василия в такой же полушубок и крестьянскую шапку, отбыли на восток. В обратную гнали как могли быстро: переплачивали целковый, а то и больше, и по возможности — в ночь. Сведения о беглеце и его увозивших уже поданы всем полицейским управлениям, фамилия Георгиевского — в начале списка имперского розыска. Погоня была уже ощутима: однажды в корчме неизвестный господин в бобровой шапке стал было интересоваться, кто да куда; а вот и этот, с виду юродивый, лезет с расспросами. Лекарство одно: шапку в охапку и на извозчика, а они за лишнюю копейку — хоть к лешему. Так и ехали: долетели до Бичуры в два месяца. Таким образом, 16 января 1858 года семейская Бичура приобрела своего очередного священника.

Увы, пастырство Василия Георгиевского оказалось недолгим: в течение двух недель, окрестив 70 новорождённых, обвенчав 30 пар, дважды освятив воду, поп был арестован и отправлен конвоем в тюрьму Иркутского Вознесенского монастыря. Надо сказать, подобная участь священников в Бичуре была скорее нормой, нежели исключением. В 1812 году привезённый в Бичуру поп Иоанн Петров был, по одним сведениям, арестован, а по другим — умер. В 40-х годах произошёл бунт бичурян по поводу ареста попа местным судебным заседателем; тогда дело закончилось ссылкой пятерых стариков да определением священника в монастырскую тюрьму. Нарывались уставщики и на «подставу»: однажды привезённый поп Баршов на деле оказался беглым солдатом с поддельной ставленой грамотой. А вот какой была жизнь попов в Бичуре, даже если им удавалось пожить и послужить здесь, — я расскажу в другой истории, не менее интересной.

Д. Андронов

На фото: Вознесенский мужской монастырь. Почтовая карточка начала XX века.